Роман Попков: «Мир во власти яростной юности – это не так уж и плохо»

Print Friendly

В прошлом один из лидеров Национал-большевистской партии (НБП)  ныне запрещенной судом, политический заключенный по «Таганскому делу», выигравший иск в Страсбургском суде по правам человека. В настоящем — обозреватель и корреспондент оппозиционного онлайн-журнала «Особая буква». Но и тогда, и сейчас Роман Попков – бескомпромиссен и суров. Задумывая это интервью, мы хотели узнать из первых рук, что двигало и движет самыми, пожалуй, яростными политическими бузотерами современной России и как была устроена поддержка политзеков в НБП. Однако наш разговор получился значительно шире предполагавшихся тем…

Роман Попков

          Роман Попков

От «бархатного терроризма» до наших дней

НБП со времен своего основания продвигало политику «бархатного терроризма»  — провокационные акции прямого действия, в которых на мелкие правонарушения государство отвечало неоправданно жестко, если не сказать жестоко. Но оправдалась ли такая тактика? Ведь государство как было, так и осталось, едва ли изменившись к лучшему, но судьбы многих молодых людей были сломаны тюрьмами…

— НБП продвигало «бархатный терроризм» не с момента своего основания (1994 год), а с 1999-2000 годов. Причина была проста — партию отказывался регистрировать ельцинский Минюст, мы были лишены возможности участвовать в федеральных выборах по партспискам, вокруг НБП сомкнулось кольцо информационной блокады. Необходимо было как-то действовать, продолжать пиарить НБП как партию действия, прорывать информационную блокаду. Делать что-то, что окружающий мир не мог игнорировать. Начались акции прямого действия: закидывание яйцами неофеодала Никиты Михалкова, захват башни Клуба моряков в Севастополе («Севастополь – русский город!») и т.д.

Считаю, эта тактика была целиком и полностью оправдана. Мы, разумеется, не ставили целью придти к власти при помощи закидывания продуктами питания чиновников и захватывания кабинетов в министерствах. Задача была другой — пиарить партию, выдвигать ее в медийные лидеры, завоевывать народную «приязнь». Эта задача решалась более чем успешно. Именно героические акции привлекали в партию людей героического типа, благодаря акциям партийцы тренировались, обучались навыкам уличного протеста, оперативным навыкам, крепли партийные структуры. Пестовался правильный, героический стиль жизни.

Было ли у этих акций какое-либо практическое назначение, кроме собственно медийной составляющей?

— Да, акции были и способом напомнить обществу о какой-то наболевшей точке:  немножко стряхнуть бронзу с зарвавшегося чиновника, напомнить, что он не в вакууме живет, что народ рядом, и он слуга народа, живущий на налоговые отчисления. Или, что помимо дрессированных суда и силовиков, которые сегодня будут защищать интересы «небожителя», есть много иных инстанций. Вот нацболы и врывались в сонные кабинеты министерств и администраций — они напоминали и простым людям, и чиновникам, что народ здесь хозяин, и перед ним представители власти должны держать ответ. Это была такая наглядная азбука Конституции. Это всегда был акт веры в справедливость, жест тех, кто не может терпеть чужую боль.

Именно благодаря таким акциям к 2005 году партия стала самой мощной оппозиционной организацией в стране. Этой организации очень не хватает сейчас. Закат национал-большевистского движения в России обусловлен, в первую очередь, фактическим отказом Лимонова от акций прямого действия, которые были раньше, а также пораженческой позицией руководства партии в 2007 году относительно запрета НБП Мосгорсудом.

— Но как мы видим и многотысячные акции протеста (зимы 2011 – весны 2012) ни к чему, по большому счету, не привели. Значит и уличная активность ничего не дает, как и «бархатный терроризм». Как же бороться, чтобы в обществе и государстве происходили реальные перемены к лучшему?

Я не считаю, что эти акции ни к чему не привели. Есть главный итог — рождение гражданского общества в стране. Наивно было ожидать, что авторитарный режим, выстраивавшийся на протяжении более чем десяти лет, капитулирует за три месяца, после серии митингов, сколь бы многочисленными они ни были. Но декабрь 2011-го разделил историю страны на «до» и «после». Этот судьбоносный рубеж будет зафиксирован всеми грядущими учебниками истории. Россия — больше не азиатская страна рабской покорности, апатии, уныния. Еще многое предстоит сделать, но главное уже произошло — мы на Болотной площади стали свидетелями рождения нации. Теперь необходимо развивать оппозиционные структуры: как гражданские, сетевые, так и партийные, вертикальные. Необходимо подключаться к перспективным новаторским проектам, таким как например «Добрая машина правды» Алексея Навального, ездить по регионам с агитацией, наблюдать за выборами, участвовать в волонтерских программах. Все у нас получится, не будет еще двенадцати лет застоя!

— Есть ли, на ваш взгляд, в российских протестах, так называемая «рука Запада» (она же «деньги Госдепа»), или это исключительно пугало, не имеющее под собой оснований?

Это наиболее скучный тезис госпропаганды, он настолько абсурден, что вряд ли достоин комментирования.

Ваш прогноз: осенью будет обострение политической ситуации или, наоборот, протесты выдохнутся?

Главный вопрос — перекинется ли протест на регионы, приобретет ли он социально-экономическую окраску в дополнение к политической. Здесь все зависит от экономической ситуации в мире, в первую очередь в еврозоне. Так уж случилось, что наша, уже 12 лет встающая с колен, страна так и осталась сырьевым придатком развитых государств, и стабильность российской модели экономики целиком зависит от мировой экономической конъюнктуры.

Первые раскаты грома мы уже слышим. Если не этой осенью, то в ближайшие год-два буря глобального экономического кризиса накроет Россию. Оппозиции нужно готовиться к этому.

— Недавно вы написали статью «Похищение Европы из информационного поля», в которой высказали утверждение, что там проходят широкомасштабные бунты, связанные с кризисом и столкновением идеологий. Заметив при этом, что «для российского ТВ эта тема не является любимой». Я понимаю, почему на российском «голубом экране» порой замалчиваются события, которые происходят в РФ, но почему же молчат о Европе?

— Официозные СМИ скрывают информацию о любых событиях, вдохновляющих граждан страны на активное, но ненасильственное политическое и гражданское протестное действие. Массовые акции протеста в Испании, Франции, Израиле — это то, что вдохновляет. Поэтому об этом и молчат.

К президенту вопросов нет

— Один из самых заметных писателей современной России Захар Прилепин, который так же известен по оппозиционной деятельности вместе с Эдуардом Лимоновым, в прошлом году оказался за одним столом с Владимиром Путиным, в числе приглашенных гостей. Тогда многие оппоненты власти обвинили его чуть ли не в предательстве «оппозиционных идей», а сам он объяснил согласие принять участие во встрече всего лишь стратегией поиска компромиссов, чтобы не оказаться в «черном списке» для СМИ. А вам приходилось ли идти на подобные компромиссы?

Прилепин — литератор. К нему не следует относиться с той степенью серьезности, с которой относятся к политику. Оппозиционная деятельность для него факультативна. Формально Прилепин был членом нижегородской ячейки НБП, «пописывал» в газету «Лимонка», водил какую-то дружбу с местными «лимоновцами», но никогда не был причастен к партийной работе как таковой, не участвовал в акциях прямого действия. Хотя, его опыт сотрудника ОМОНа был бы полезен нацболам.

Нельзя подходить к Прилепину с такими же мерками, как к Лимонову, который все же стремится быть, в первую очередь, политиком. Если относиться к Прилепину как к партийцу, тогда действительно диким выглядит факт его беседы с Путиным, которого я считаю отцом-основателем режима, уничтожившего НБП. Но Прилепин — литератор, прозаик, эта фигура выглядит уместной не рядом с Лимоновым, Удальцовым и Яшиным (не говоря уже о Навальном), а в одном ряду с Сергеем Шаргуновым или Дмитрием Быковым. Или рядом с каким-нибудь Веллером. И спрос с Прилепина — соответствующий. Повторяю, на Прилепина нужно смотреть снисходительнее, не как на нацбола, а как на писателя.

— Лимонов же, в свою очередь, отказался идти на встречу тогда еще президента Медведева с лидерами т.н. «несистемной оппозиции», на которую, например, ходил Сергей Удальцов. А если бы вам довелось встретиться один на один с президентом, какой бы вопрос вы ему задали?

Убежден, что поход Удальцова к Медведеву был политической ошибкой, также как политической ошибкой было четырехлетнее упоение Медведевым-реформатором со стороны части оппозиционных элит. Лимонов отказался идти на эту встречу, зная, что его все равно не пригласят, поэтому он абсолютно ничем не рисковал.

А мне лично с нелегитимным президентом разговаривать не о чем. Знаете, мне приходилось брать интервью у депутатов с Северного Кавказа, борющихся с боевиками. Они интересны как люди пороха и свинца. Мне, как журналисту, интересно вглядываться в их из кремня высеченные лица, изучать типажи, уже почти вымершие в нашей средней полосе. Интересно брать интервью у этих воинственных варваров. А то, что они члены «Единой России» — ну так, если бы «Левый фронт» или НБП были правящими партиями страны, они были бы членами «Левого фронта» или НБП.

Но есть определенный порог — горизонт, извините, «рукопожатности». Я не то что интервью не возьму, но и в принципе не нахожу возможным общаться, например, с активистами «прокремлевских молодежек». Или с сотрудниками российских спецслужб, занимающихся политическим сыском. Или с теми одиозными членами «Единой России», которые в поте лица инициируют всё новые и новые антинародные законопроекты. Считаю, что Путин — духовный отец вышеперечисленной нечисти. И у меня к нему нет никаких вопросов.

От политики до тюрьмы, и обратно

Сейчас активно в обществе муссируется национальный вопрос — в СМИ, на лавочке у подъезда, даже на заборе. Что это — новая мода, эмоциональный взрыв пассионариев, накопившиеся общественные противоречия или просто происки недоброжелателей и провокаторов?

— Люди обсуждают то, что является важным для них. Национальный вопрос — важен. Находящаяся в опасности национальная идентичность — важна. Агрессивное вторжение инородных, не поддающихся ассимиляции консорций — тревожит. Этнические преступные группировки — внушают страх.

Власть может сколько угодно вопить с трибун, подобно баркашовцам 90-х годов: «Слава России!», но русское национальное большинство никакой «славности» не ощущает. Ощущает угрозу и неуютность своего бытия.

— «Проблема 282» насколько важна лично для вас? Есть ли крен в ее применении?

— 282 статья УК РФ, предусматривающая наказание за разжигание разного рода «розней», применяется государством весьма широко. Очень часто именно эту статью власти используют для преследования журналистов, блогеров и оппозиционных активистов. Конечно, любой журналист, работая над острым текстом, все время вынужден помнить о 282 статье, карающей за мыслепреступления. Следственные органы и суд, опираясь на липовые «экспертные заключения», легко превращают в «социальные группы» полицию, чиновников, попов. Соответственно, критику в адрес этих граждан суды квалифицируют как разжигание социальной розни. Уголовных дел и судебных решений такого рода — пруд пруди. 282 статья — отвратительное явление, она вполне заменяет отмененные в перестроечную эпоху уголовные статьи по «антисоветской пропаганде». Но беда не только в 282 статье. У нас вся судебная система чудовищно деформирована, государство легко может применять и применяет куда более тяжкие статьи УК для борьбы с «крамолой», с оппозиционной активностью.

— Одно из самых громких дел, в которых были замечены бывшие нацболы – история «Приморских партизан». Что там на самом деле было с Сухорадой и его сестрой в бункере НБП?

Андрей Сухорада со своей сестрой Мариной жили в Бункере несколько месяцев, в конце 2003 – начале 2004 годов. В то время в Бункер НБП на 2-ю Фрунзенскую улицу приезжали десятки молодых людей со всей страны: нацболы были самым ярким явлением русской политики, с нацболами было интересно, весело и страшно. По большому счету, в ту пору только мы и занимались тогда подлинной, а не имитационной политикой. Разумеется, в партию стекались волонтеры. Сухорада участвовал в нескольких акциях, в том числе в достаточно лихой акции по «мирному захвату» федерального офиса «Единой России», а в начале марта 2004 года Бункер на 2-й Фрунзенской был разгромлен спецназом МВД и ФСИН, некоторых несовершеннолетних нацболов, в том числе и Андрея с Мариной, этапировали по домам.

Андрей Сухорада был дисциплинированным, спокойным парнем. По убеждением являлся скорее правым патриотом — таких в НБП было много. Никакими «стукачами» и «крысами» Андрей и его сестра не были, и из партии никем не изгонялись — не нужно слушать по этому поводу сетевых «мурзилок», поливающих прошлое партии грязью.

Вы сами были обвиняемым по, так называемому,  «Таганскому делу». Тогда вы поменяли статус потерпевшего на статус обвиняемого. Почему так получилось?

— В середине «нулевых годов» власти, напуганные перспективой экспорта цветных революций в Россию, перешли к активным методам подавления оппозиции, в первую очередь, тогдашнего флагмана гражданского сопротивления — Национал-большевистской партии. Одним из таких методов был уличный террор. В рамках прокремлевских молодежных организаций были созданы теневые силовые структуры, целью которых было втаптывние нацболов в асфальт. В то время нацболы были на гребне волны политической славы, эдакая удалая, бравая гвардия оппозиции. Нужно было уничтожить эту славу, превратить нацболов в жертв, в потерпевшую сторону, поселить страх в душе партии. Выдавить партию с улицы.

На первом этапе кремлевские наемники с этими задачами успешно справлялись — на членов НБП было совершено несколько масштабных нападений с применением холодного оружия и травматических пистолетов, был разгромлен штаб НБП, многие партийцы оказались в больницах с тяжелыми ранениями. При этом сами нападавшие, как правило, не несли никаких потерь, и даже будучи задержанными милицией, через несколько часов оказывались на свободе.

Нам, исполкому Московского отделения партии, пришлось перестроить жизнь столичных нацболов, организовать службу безопасности, жить по правилам навязанной нам уличной войны, всегда быть готовыми к самообороне. Результат не замедлил сказаться: нападение на несколько агитационных пикетов НБП были успешно отражены.

Прокремлевская шпана готовилась к реваншу: было запланировано масштабное нападение на активистов партии и тогдашнего лидера НБП Эдуарда Лимонова возле Таганского суда, где слушалось дело о лишении партии госрегистрации. Нам удалось отбить эту атаку, задержать нескольких нападавших и сдать их милиционерам. Однако уже вечером того же дня злоумышленники были выпущены из отделения милиции под давлением сотрудников ФСБ, а через месяц начались аресты партийцев — по обвинению в избиении «мирных граждан». Помимо меня были арестованы практически все лидеры Московского отделения НБП — Елена Боровская, Назир Магомедов, Алексей Макаров, а также еще несколько активистов. Впрочем, охоту совершать вооруженные нападения на оппозиционеров у «околонашистской гопоты» мы отбили надолго.

СМИ окрестили вас, как и многих других, политзаключенным. Сами себя таким считали в момент заключения? Каково журналисту в СИЗО?

— Конечно, и я, и мои товарищи были политзаключенными. Заключая нас в тюрьму, власти преследовали единственную цель — ослабить партию, а это, согласитесь, чисто политический мотив. В то время я был руководителем Московского отделения НБП и к журналистике никакого отношения не имел. Как нацбол, в СИЗО я себя чувствовал комфортно и спокойно. Тюрьма — обычный профессиональный риск революционера, также как ранение и смерть в бою — обычный профессиональный риск армейского офицера, а гибель в авиакатастрофе — обычный профессиональный риск летчика-испытателя. К этому нужно относиться спокойно. Просидел я в итоге 2 года и 3 месяца на Бутырке, откуда и освободился…

Страсбургский суд обязал Россию выплатить вам 5000 евро в качестве компенсации за моральный вред за необоснованное содержание под стражей. Считаете это своей победой? Или никакими деньгами не окупить два года жизни в тюрьме?

— Я считал своей победой сам факт поражения российских властей в Европейском суде по правам человека. Представители РФ, оппонируя нам в Страсбурге, оправдывались, нагло врали. Например, в качестве обоснования правомерности избрания нам ареста как меры пресечения, они указывали, что я при задержании, якобы, засев на чердаке, отстреливался (!) от СОБРа. На самом же деле, спецназ просто ворвался на партсобрание, выбив дверь, наставил на всех, в том числе и на девушек, пистолеты, вел себя по-хамски. Но никакого сопротивления мы не оказывали. Этих лжецов надо громить где угодно: на выборах, в судах, в информационных войнах в прессе. Материальная компенсация тут второстепенна. Я большую часть этих пяти тысяч евро потратил на адвокатов для новых поколений нацболов, уходивших под суд.

Как была налажена поддержка партийных узников в НБП раньше, и как налажена сейчас, когда вы на это уже смотрите со стороны?

— Мне сложно судить о том, как сегодняшние «лимоновцы» поддерживают своих узников — я не особенно внимательно слежу за их нынешней деятельностью. В НБП же «классического периода» существовали целые «ведомства» по поддержке политзеков — одно организовывало сбор пожертвований и целевых партвзносов на «грев» заключенных, носило передачки в тюрьмы, другое — помогало работе адвокатов, координировало защиту. Мы чувствовали поддержку партии всегда — регулярно партийцы делали продуктовые передачи, договаривались, в случае необходимости с медчастью СИЗО о поставке лекарств, перечисляли деньги на счет, оформляли подписку на газеты и журналы. Кстати, поддержка с воли всегда производила впечатление на сокамерников, в том числе на так называемых «блатных». Эта публика изначально была скептически настроена по отношению к нашим уголовным делам, нашей политической мотивации — мол, вас используют, вы в чужой игре, всем на вас наплевать. Но, видя поддержку со стороны товарищей с воли, «блатные» проникались к нашему делу уважением, для них ведь это маркер серьезности, основательности.

Как относитесь к развернувшейся сейчас борьбе против беспредела в местах лишения свободы, инициатором которой стали такие общественники как например Владимир Осечкин в рамках проекта Гулагу.нет?

— Российские тюрьмы и зоны — мрачные «Бастилии». Ямы с узниками в каком-нибудь средневековом Хорезме — не многим хуже. Нам, политзекам, легче было справляться с тяготами: каждую минуту своего нахождения в камере мы воспринимали как часть большой борьбы за национальную Свободу. Но огромные массы арестантов — обычные люди. Кто-то сел за ничтожную кражу, кто-то оказался в СИЗО в результате отъема бизнеса силовой олигархией, кто-то стал жертвой провокации сотрудников Госнаркоконтроля и получил лет десять за перевоз из города в город запрещенных лекарственных препаратов, от этих же сотрудников полученных. И тысячи этих несчастных людей сидят в туберкулезных камерах, подвергаясь ежедневному давлению как со стороны администрации ФСИН, так и со стороны «воровского мира». Честь и хвала тем правозащитникам, которые борются за права заключенных. Хотя, конечно, коренная реформа пенитенциарной системы возможна лишь после смены политического режима в стране.

От Бутырки до Швеции

— Как вы оказались в «Особой букве»? Это ведь нередкое уже явление, что бывшие нацболы становятся журналистами… Только в «Особой Букве» вас как минимум двое, а ведь еще есть Александр Аверин и «Русская весна», Максим Громов и «Союз заключенных», Алексей Сочнев и «PublicPost» и другие… Можно ли говорить, что сложилась целая «школа нацбольской журналистики», выпускники которой работают сейчас в самых разных СМИ?

— Несколько лет назад, вскоре после смерти Сергея Магнитского, редакция «Особой буквы» обратилась ко мне с просьбой написать текст о Бутырском централе. Так уж совпало, что я когда-то сидел в том самом спецблоке Бутырки, где позднее держали Магнитского. Магнитский за считанные дни до своей смерти описывал в тюремном дневнике нечеловеческие условия жизни в этом спецблоке, и его записи стали достоянием прессы. И получилось, что я обладал неким «эксклюзивным» знанием, мог подтвердить достоверность слов умершего узника. Я написал текст про Бутырский спецблок. Статья наделала много шума, куча московского тюремного начальства почувствовало себя неуютно, на Бутырке начали что-то спешно ремонтировать. А сотрудничество с «Особой буквой» мы продолжили.

Что касается «школы нацбольской журналистики» — то это некоторое преувеличение. Как таковой школы никогда не было, хотя у «Лимонки» было много авторов и многие потом стали «большими» журналистами. На самом деле, просто в свое время НБП собрала под свои знамена наиболее талантливую, энергичную молодежь России. Неудивительно, что когда партии фактически не стало, партийцы начали активную личную экспансию во всех сферах. Пошли в другие политические структуры, в редакции газет, в гражданский активизм. Нацбол(ТМ) — это знак качества, люди этой марки везде на хорошем счету.

Пример «Русской весны» и «Союза заключенных» не вполне удачен — все же это не СМИ, а небольшие сетевые проекты нынешних «лимоновцев». Но есть, например, новостной портал «Gazeta.ru», где трудится мой бывший коллега по московскому НБП Сергей Смирнов. Крутыми журналистами стали Дмитрий Жвания (одни из основателей питерского НБП), Алексей Цветков, Елена Боровская, Дмитрий Бахур, Владимир Титов, Игорь Минин (культовые московские партийцы). В провинциальных СМИ работают экс-нацболы Игорь Бойков, Дмитрий Елькин, Яков Горбунов и многие другие. Талантливые люди — талантливы во всем и везде.

Какой карьеры хотелось бы достичь? Вообще живете по плану, или как повезет?

— Я не люблю слово «карьера», и если бы был озабочен ее построением, то еще в студенческие годы избрал бы другой, более безопасный жизненный путь. В современной России планировать что- либо на годы вперед — крайне неосмотрительно, а еще более неосмотрительно полагаться на «везение». Надо быть верным своим идеалам, остро чувствовать несправедливость и бороться против нее. Это и есть жизнь, и ничего интереснее быть не может.

Один известный психотерапевт считает, что политически активные люди «застряли» где-то на подростковой фазе взросления. Нет ли такого ощущения? Можно ли вообще с такими доводами согласиться?

— Не хочу опровергать брюзжание легионов «психологов» и «психотерапевтов», которым удобно считать нас вечными подростками. Сохранять свежесть оценок и реакций, не пускать в душу «старческую нежность», не грузить себя рефлексиями — это важно и правильно. Мир во власти яростной юности — это не так уж и плохо. Господство геронтократии — вот это действительно страшно.

— Как ваши близкие относятся к вашей «политической» и журналистской биографии? Все ли понимают?

Мои родные всегда меня поддерживали. Моя жена является моим соратником, мы прошли с ней вместе акции прямого действия и тюрьмы в период «Таганского дела», никакого недопонимания между нами быть не может.

Вы бы могли стать политическим беженцем или остались бы бороться в России до конца?

— Политическая эмиграция — сложный вопрос. Нам с Еленой Боровской в 2004 году довелось немного отхлебнуть из эмирантской чаши: после ареста «нацболов-декабристов» партия отправила нас на Украину, опасаясь и нашего ареста. Мы пробыли там несколько месяцев, устали от бездействия, вернулись. Тюрьмой тогда нам расплатиться не довелось, тюрьма пришла позже, и по совершенно другому делу. Но, имея опыт и тюрьмы, и эмиграции, могу заявить, что эмиграция мне показалась куда более тоскливой формой времяпровождения.

Нужно понимать, что, отправляясь в эмиграцию, человек вычеркивает себя из активной политики фактически бессрочно. Нет «звонка», по которому он вернется к своим товарищам. Удел эмигранта — наблюдать за борьбой со стороны. Задача эмигранта — сочинять прокламации и пикетировать российское посольство в стране пребывания. Никто же не даст тебе снарядить яхту «Гранма» и отправиться, подобно Фиделю Кастро, обратно к родным берегам во главе партизанского отряда. Можно, конечно, как тот же Алексей Макаров, включиться в политический дискурс страны, давшей тебе убежище, отождествить себя с ней, но тогда ты уже и не эмигрант, и не российский политик.

Мне кажется, что выбор между эмиграцией и тюрьмой можно решить следующим образом. Если над активистом нависло сфальсифицированное обвинение по особо тяжкой статье («убийство», «бандитизм», «терроризм» и т.п.) — надо уезжать. Сроки по таким статьям предусмотрены астрономические, как говорится, «освободит только революция». Но если речь идет о сроках по «хулиганству», «массовым беспорядкам», или, тем более, по 282 статье, то самому себя выпиливать из российской политики бегством — неразумно. Этот срок проще отсидеть. Например, для меня моя отсидка — уже давнее воспоминание, позавчерашний день.

История с бегством Александра Долматова в Нидерланды не кажется вам странной?

— Я далек от конспирологических версий относительно бегства Долматова. Сашу я знаю очень давно, это честный, достойный парень. Его называют активистом «Другой России», хотя, конечно, активистом этой организации он по большому счету не был, лишь формально там состоял. Этот старый нацбол искал себя в протестном движении, в ходе «Марша миллионов» 6 мая шел рядом с колонной анархистов… То, что его «выпустили» в аэропорту» — ну что ж, значит в тот момент он еще не был объявлен в розыск, не были спущены соответствующие ориентировки, ФСБ не выставило «стоп-флажки». Такое бывает, государство у нас неповоротливо.

Как чувствует себя Алексей Макаров, нацбол, получивший убежище в Швеции? Вы его несколько раз упоминали сегодня, чем он занимается теперь на чужбине?

Макаров сейчас активно взаимодействует с европейскими «антисистемщиками», в своих взглядах сдвинулся в сторону анархизма. За ним интересно наблюдать. НБП была кастой кшатриев, «берсерков», но даже на общем нацбольском фоне Алексей всегда выделялся своей отвагой и бескомпромиссностью. Если есть в мире неразбавленный, алхимически чистый тип «человека войны» — то это Алексей Макаров. Многие его однопартийцы, по выходу из тюрьмы, погружались в многомесячный «отдых», а потом всю свою оставшуюся жизнь вели себя так, будто только вчера освободились. Макаров не такой. В первый же день после освобождения он вновь возглавил свою Восточную бригаду Московского отделения партии, за пару месяцев акций прямого действия заработал несколько новых уголовных дел и был «спрятан» руководством на Украине. Но и там он не угомонился, активно занялся уже украинской политикой, и после прихода к власти Януковича вновь попал в тюрьму. В конце концов, оказался в Швеции. Уверен, этот молодой человек еще не раз удивит нас — в хорошем, вдохновляющем смысле слова…

Беседовала Оксана ТРУФАНОВА.

http://www.rollingstone.ru/articles/politics/interview/12911.html


Комментарии: